Как занесло Сереброволосого в этот дурной город? Да, и занесло ли... Скорее притянуло, как подобное влечет к подобному, изысканный хемотаксис, для организмов крупнее клетки, для клетки крупнее города. Так или иначе Город встретил его голодным вожделением, на тонкокожих, наглых, изнеженно-капризных всегда есть спрос. Серебряный обосновался, поселился у девчушки следящей за каждым его движением тоскливыми глазами, и за два месяца не сказал ей ни слова, не заплатил ни цента, ни разу не прикоснулся к завтраку каждое утро появлявшемуся под дверью. С другими людьми он разговаривал охотно. Пока первая влюбленность в Город не остыла Серебряный оседлав волну экстатической эйфории завел уйму друзей, приятелей, поклонников и прилипал. К истоку второго месяца, аккурат к второму октября восхищать Город Серебрянного перестал, мимолетная влюбленность закончилась, любовь не началась, и мертворожденный эльф начал пить не в барах, клубах и пабах, а на кухнях знакомых. Колченогие табуретки, бетонные блоки, или что там предпочитал владелец жилплощади стульям, бутылка спиртного, и Город начинал проглядывать сквозь своих адептов, то агрессивным рыком и брызгами слюны, то похотливой поволокой взгляда, то философией, то просто тихим трепом о делах житейских. Город и Серебряный узнавали друг друга поближе. Когда обувь уже сбита о асфальт, купленная по приезду куртка пообтерлась, а отличительные приметы улиц помнишь на память, приходит пора разговаривать. Юная татуировщица по кличке Чума, бритоголовая, наглая, изукрашенная рисунками, кольцами, пластинками, шрамами, утяжеленная шипами и черной кожей, и не обладающая умением вовремя заткнуться, и бравировавшая взятой взаймы у возраста мужественностью Серебряного раздражала. Именно поэтому с тем же упорством с каким мы тревожим и тревожим языком больной зуб, он приходил к ней вечерами, на бутылку плохого джина, чтобы до полуночи бороться с желанием задушить язвительную хамку. Под бесстыдно голой грушей лампочки, Серебряный покачивался на табуретке и потягивал сивушное пойло из стакана. Минут десять они разогревались обсуждая горгулий, и сейчас повисла пауза,
- Слушай, Серый...
- Серебряный, а не Серый.
- Да, неважно. А вот этот твой, с которым ты спишь, он помрет?
Девушка опустошила стакан и хлопнула им о стол, как заправской ковбой, и глаза прищурила на Иствудовский манер, вышло бы очень круто, не потирай она машинально, полузаживший след от выдавленного прыща на щеке. Серебряный кивнул отвечая на вопрос.
- И вообще все с кем ты спишь тоже помрут?
- Допустим.
- А детей у тебя быть не может?
Серебряный морщится и молчит, но ответ понятен и так.
- А, нахрена ты тогда вообще живешь? Ты же вообще ничего полезного, в отличие от той же ...с которой ты живешь... сделать не способен, да?
Серебряный прикрывает глаза и напоминает себе, что перед ним ребенок.
- Допустим,- хочет сказать Серебряный, - у нас с тобой разные взгляды на красивое, в краске которую ты впрыскиваешь в тела клиентов, тоже ничего полезного, в железках, которыми ты пробиваешь нежную плоть нет пользы, только красота, и та под сомнением. И в алкоголе который ты сейчас пьешь ни единого витамина, он только делает немного красивее мир, твое отражение, и окружающих тебя людей. Будут ли у тебя дети? Доживешь ли ты вообще до будущего года, или твой Город сожрет тебя и переварит останки?
Но Сереброволосый молчит, в конце концов жизнь ее по щекам отхлещет.
Он медленно засовывает в рот средний палец и облизнув его сверху донизу показывает девчонке сакраментальную фигуру.
- Меня, - говорит он, - ваши идиотские вопросы не касаются, поиск предназначения это игры для живых, а мы бездушные твари просто развлекаемся.
Серебряный проторчал в Городе еще три недели, и уехал в самом конце октября, как только он и его вещи исчезли, девчушка у которой он жил повесилась, никого особенно не побеспокоив.